Школа

Я столкнулся с враждебностью образовательной системы еще до своего первого “дня знаний”. В одну из гимназий меня не приняли, поскольку мне не исполнялось семь лет к первому сентября, а в другой от меня отказались в силу “низкого умственного уровня”. В итоге моим родителям не оставалось ничего другого, как отвести меня в обычную, “дворовую” школу недалеко от дома. Я проучился в ней первую четверть, после чего интеллигентское самомнение моей семьи не выдержало.

По правде сказать, время в “дворовой школе” было моим лучшим школьным временем. Я учился в “1-Г”, ел в столовой кашу с личинками мучных жуков и слушал проповеди физрука о вреде теплой воды. У нас была суровая класуха, которая призывала бороться с наркоманией и делилась секретами приготовления маковых наркотиков, а на ее уроках ОБЖ дети выдумывали кровавые аварии и перестрелки, свидетелями которых  якобы были. Но вдруг меня вырвали из этого рая и привели в “серьезную гимназию”, чья зауч сперва пыталась отказать, поскольку “ребенок не нашей национальности”. Однако взятка все решила, и я на 8 лет попал в заточение этого монастыря знаний.

Интерьер и материальная база гимназии вовсе не соответствовали той планке, которую она задавала поступающим. Кабинеты, стулья, парты, наглядное пособие, качество ремонта и все прочее было крайне убогим. При этом хватало мажоров и просто детей “уважаемых” людей. Например, нашем классе учились мажоры, чье поведение с самого начала обучения вызывало дико выпученные глаза. Я не мог представить себе, как можно приходить в школу каждый день с новой игрушкой, или более того – в конце дня дарить ее наиболее лояльному однокласснику.

Одна девочка таскала с собой экзотические сладости, которые предварительно надкусывала или облизывала, чтобы никто не попросил. Другая демонстративно перебирала содержимое своего кошелька (новехонькие купюры по 10, 20 и 50 грн, в 1996 году – немалая сумма) и была жадиной. Как-то раз я потрогал пальцем необычную бархатистую наклейку на обложке ее дневника, за что получил с размаху кулаком в челюсть. Началась разборка с участием родителей, и ее отец – сотрудник администрации президента – заявил, что его ребенок правильно справляется с теми, кто посягает на их собственность.

Одно время нам выдавали на полдник молочные продукты и выпечку – дети с удовольствием все съедали, отбирая друг у друга. Часто было так, что спустившись в столовую на минуту позже обычного, положенной каждому еды уже не оставалось. Классный руководитель отказывался что-либо предпринимать, поскольку “кто не успел – тот опоздал”. А вот молоко и кефир популярностью не пользовались – обычно их или оставляли на столе, или проливали на пол. Как-то раз я засек работницу столовой, которая разбавляла кефир водой прямо из под крана, и после этого зарекся что-либо пить там. Правда, это жульничество вскоре просекли и стали давать напитки в запечатанных пластиковых стаканчиках. Это сильно расширило возможности для шалостей – так, из стаканчиков с кефиром получались отличные бомбы, которые кидались в сторону спортплощадки из окон и форточек четвертого этажа.

Поскольку гимназия была солидная, учеников заставляли носить униформу. Подходил любой пиджак с ближайшего вещевого рынка – малиновый, бордовый, серый, зеленый или черный. Самыми ходовыми оказались почему-то бордовый и зеленый цвета, которые я люто ненавидел (каждый год, собираясь на рынок в конце августа, я мечтал о черном, но так никогда и не получал его). Ограничений для остальных элементов гимназического костюма не было, поэтому под пиджак отлично шли джинсы и кроссовки. Если погодные условия заставляли одеваться так, что пиджак оказывался явно лишним, его следовало при входе в парадную дверь накидывать на плечи или же просто держать в руках. В особо торжественные дни или в сезон инспекций за приход без пиджака могли вообще не пустить в школу. Если кто-то из родителей оправдывался тем, что пиджак не успел высохнуть после стирки, ему отвечали: стирайте по выходным или купите ребенку еще один пиджак на смену.

Во время уроков пиджаки должны были строго висеть на спинках стульев, чтобы проверяющим не приходилось проверять их наличие в портфелях. Уже в старших классах я написал гневную статью в “школьную газету”, в которой обличал требование носить пиджак как насилие над индивидуальностью ученика, однако ее, разумеется, не напечатали.

Практиковалась полицайщина. Так, выбирались ученики, которые становились на лестничных пролетах с целью останавливать бегающих детей и записывать их данные в особые блокнотики, которые затем передавались классным руководителям. На деле редко когда кого-то записывали, этим страдали только одержимые чиновничьим духом. Все прочие заставляли “провинившихся” приседать и отжиматься, пугали их или легонько били. Мне очень не нравилась это дело, и когда наступала моя очередь стоять “на посту” – я ее игнорировал, после чего получал выговор и двойку за поведение. Однажды я попробовал пробить классную руководительницу на совесть и изложил свои взгляды на это неблагородное занятие – по сути легальное стукачество за проступки, которые, в общем-то, и проступками назвать нельзя. Класуха надулась и ответила что-то в духе “указы начальства надо выполнять”, зато больше меня на это дежурство уже никто не звал.

Помимо ловли бегающих, был еще “коридор славы”: дежурные выстраивали живой коридор от парадной двери и отбирали дневники у опоздавших. Так как гневная запись об опоздании почему-то считалась смертным приговором, мало кто отдавал свой дневник добровольно. Убеждая подчиниться правосудию, дежурные со всех сторон давали подзатылники и пинки. Выглядело это очень эффектно и наверняка навсегда отбивало желание опаздывать, курить и ругаться матом. Первым делом на такие задания рвались хулиганы, стоило только заучу войти в класс и открыть рот, чтоб огласить вакансию.

Единственной ярко выраженной субкультурой в гимназии в то время были рэперы. Отличие от “цивилов” заключалось в гопнических манерах, а в некоторых случаях и в откровенно хулиганском поведении. Среди “рэперов” особым шиком считалось коллективно надавать кому-то пинков – будь-то какой-то ученик в коридоре или пьяница в парке возле гимназии. По непонятным причинам я стал считаться врагом у одной из таких тусовочек, и в 8-9 классах мне приходилось туго. Нужно было заходить в гимназию либо одновременно со звонком, либо уже после, чуть опоздав, потому что придя раньше я рисковал нарваться на пинки прямо у крыльца.

Учителя и их руководство будто бы и сами побаивались таких хулиганов – даже после того, как довольно жестокую драку разняла сама директриса, никаких санкций в адрес зачинщиков не последовало – на следующий день они продолжали задираться, как ни в чем не бывало.

Учительница биологии была крайне верующей, отчего любила подчеркивать “фиаско теории Дарвина”, говорить о лечебных свойствах молитв, а раздел о половой системе человека дать за пять минут, краснея и не раскрывая всей глубины этой важной темы.

Ходили слухи, что учитель истории – фашист. Эффект усиливался другим слухом, что его вторая профессия – диджей в ночном клубе. Оказалось, что и то, и другое – чистая правда. Действительно, вторым местом его работы был ночной клуб, а на уроках истории и права у старшеклассников он агитировал за корпоративное государство.

Математичка орала во все горло, требуя дневник, если кто-то из учеников плохо себя вел, не сделал домашнее задание или забыл дома книжку. Вопль “ЩОДЕННИК МЕНІ НА СТІЛ!!!” сопровождал все пять лет моего присутствия на ее уроках.

Также математичка проводила факультативные занятия по информатике, на которых, внезапно, оказывалась довольно спокойной и даже доброй женщиной. Поговаривали, что для хороших оценок по ее предметам стоило бы посещать компьютерный класс, но вид гигантских дискет и белых буковок на черном фоне допотопных мониторов вселял хтонический ужас.

Еще в школе работала молодая и сексуальная учительница Елена Аниевна, судя по всему, якутского происхождения. Она была свирепой и легко теряющей самоконтроль. Однажды Елена Аниевна даже выбросила из окна чей-то портфель. О причинах такого поступка никто не знал, как и о том, с каким это произошло классом, но Аниевну боялись. По причине молодости, красоты, а также нетипичного отчества родился слух,
будто она лесбиянка, поскольку лесбиянками были обе ее мамы (ведь если отчество Аниевна, значит в честь Ани, которая была за отца).

После девятого класса я с облегчением ушел из гимназии и твердо решил, что когда вырасту, обязательно вернусь сюда во главе танковой колонны и сравняю здание с землей, а не его месте построю кладбище, морг или какой-нибудь мрачный мемориал. Это порочное, калечащее детей место казалось мне достойным разрушения. Когда же я наконец вырос, то пришел к выводу, что такой участи заслуживают все школы этого мира.

Мишель Фуко был брав, сравнивая их с психиатрическими клиниками, фабриками, казармами, тюрьмами и прочими паноптическими институциями. По сути школы и есть скрещением всех этих заведений, укладывающих человека в прокрустово ложе дисциплины, работы и отношений власти. Много кто посмеется с такой оценки и заверит, что его школьные годы были лучшими годами жизни, и это будет вполне закономерно, ведь главная задача тюрьмы состоит в том, чтобы заключенные не только были на виду, контролировались и “корректировались”, но и не подозревали о своем заключении. Одни успешно выбиваются на вершину неформальной иерархии воспитуемых и переходят на службу в формальной, другие же всю жизнь остаются на дне. Так классовое общество готовит детей ко взрослой жизни, в которой необходимо уметь врать, доносить, насиловать и подчинять, и советская образовательная система во многом преуспела в этом нелегком деле и продолжает работать даже в полуразрушенном виде.

← Previous post

Next post →

3 Comments

  1. У Стругацких цикл “Мир Полудня” не читал?

  2. Любопытно

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

Time limit is exhausted. Please reload CAPTCHA.